МОСКОВСКИЙ ПАТРИАРХАТ 

БЕЛГОРОДСКАЯ МИТРОПОЛИЯ

БЕЛГОРОДСКАЯ И СТАРООСКОЛЬСКАЯ ЕПАРХИЯ

ПО БЛАГОСЛОВЕНИЮ МИТРОПОЛИТА        

БЕЛГОРОДСКОГО И СТАРООСКОЛЬСКОГО ИОАННА            

НИКОЛЬСКИЙ ХРАМ С. НИКОЛЬСКОЕ

БЕЛГОРОДСКОГО РАЙОНА БЕЛГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ

 

Нам прислали статью!

 Участие великой княгини Елисаветы Феодоровны в поисках похищенной Казанской иконы Божией Матери. Исследовательская работа автора статей журнала "Добродетель" Елены Ковальской

В ночь на 29 июня 1904 г. из Казанского Богородицкого женского монастыря была похищена одна из наиболее почитаемых русских икон Божией Матери, которая была явлена в 1579 г. в Казани. Известие о святотатстве молниеносно разнеслось по всей стране: по народному поверью, на Россию должны были обрушиться беды. Вскоре похитители были найдены, но на судебном процессе, прошедшем в 1904 г. в Казани, так и не выяснилось, что стало с иконой: была ли она сожжена, как утверждал главарь банды В. Стоян (Чайкин), или продана. Повсюду упорно распространялись слухи, что образ приобрели старообрядцы, поскольку существовало предание: «До той поры, пока эта икона не будет в руках старообрядцев, последние не получат полной свободы в исповедании своей веры». В таком случае святыню еще можно было вернуть, а ее обретение для православных означало бы свидетельство Божия покрова над Россией. Этой версии придерживалась великая княгиня Елисавета Феодоровна, принимавшая непосредственное участие в розысках святыни в 1911–1916 гг.

Источниковой базой настоящей статьи стали архивные документы из дела Департамента полиции «О похищении в г. Казани из девичьего монастыря чудотворной иконы Казанской Божией Матери» (1910–1917), а также опубликованные воспоминания саратовского губернатора П.П. Стремоухова, московского губернатора В.Ф. Джунковского и показания бывшего товарища министра внутренних дел С.П. Белецкого, данные им 24 июня 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц.

Решение Елисаветы Феодоровны об участии в поисках святыни, несомненно, было принято под влиянием ее поездки в июле 1910 г. в Казань. Во время посещения Казанского Богородицкого женского монастыря ей показали те немногие уцелевшие драгоценности, которые были найдены у преступников, похитивших икону. По словам очевидцев, великая княгиня с «заметным огорчением» перебирала в руках эти вещи. Затем последовало ее решение о строительстве храма-часовни на месте явления Казанской иконы Божией Матери в память приближавшегося 300-летия царствования Дома Романовых. Приведем строки из ее письма епископу Чистопольскому Алексию (Дородницыну), управляющему Казанской епархией (16 декабря 1910): «…На днях вышлю Вам, Владыко, план маленького храма-часовни, который разработан архитектором академиком А.В. Щусевым, строителем моего храма в обители. Со своей стороны я желала бы прислать все иконы и соорудить сень над царскими вратами, в которой будет вставлена чудотворная икона». Из текста следует, что великая княгиня твердо надеялась на возвращение Казанской иконы Божией Матери и заранее готовила для нее место в иконостасе.

 

Официальные поиски Казанской иконы, продолжавшиеся с 1904 по 1917 г., проходили в несколько этапов. Обычно причиной для продолжения следственного дела служили заявления от находившихся в заключении лиц о том, что им известно местонахождение святыни. Елисавета Феодоровна принимала участие в следствиях, возбужденных по заявлениям заключенных Леонида Кораблёва (1911–1912) и Михаила Блинова (1915–1916). В обоих случаях великая княгиня следила за ходом официального расследования и по мере надобности содействовала следствию. В свою очередь непосредственно занимавшиеся делом чиновники обращались к ней за поддержкой при возникавших затруднениях.

В 1911 г. сидевший в саратовской тюрьме Л. Кораблёв подал заявление, что «его товарищи на свободе уже начали подкоп» под старообрядческую молельню, где якобы находится икона, и он готов передать ее властям. В восстановлении контактов с «товарищами» ему помогал поверивший его показаниям Саратовский епископ Гермоген (Долганов), при этом владыка стал оказывать давление на сыщиков. Тем не менее вскоре официальное следствие пришло к выводу: готовился подлог, целью которого было выдать один из старинных списков Казанской иконы Божией Матери за явленный образ и таким образом объявить о «новом обретении» святыни. Саратовский губернатор П.П. Стремоухов расценил этот поступок как мошенничество, для предотвращения которого прежде всего считал необходимым устранить влияние епископа Гермогена на следствие. За содействием он обратился к великой княгине Елисавете Феодоровне, которая в свою очередь рассказала о ходе расследования Николаю II. Результатом беседы высочайших особ стал перевод Л. Кораблёва в одну из московских тюрем, благодаря чему дело перешло в непосредственное ведение тех лиц, действия которых могла проконтролировать проживавшая в Москве великая княгиня.

С этого времени о ходе следствия Елисавете Феодоровне регулярно докладывал московский губернатор В.Ф. Джунковский. Из его воспоминаний: «По указаниям Кораблёва настоятель церкви пересыльной тюрьмы отец Николай Смирнов ходил на какую-то конспиративную квартиру в Марьиной роще, где ему была показана очень старинная икона Казанской Божией Матери... Я высказал и тюремному инспектору, и священнику мое неудовольствие по этому поводу, находя недостойным для сана священника быть орудием какой-то шайки темных личностей, тем более что раз отец Николай Смирнов никогда не видал похищенную икону, то ему нельзя было и судить, действительно ли ему показали подлинную икону. Поэтому я запретил отцу Николаю продолжать принимать какое-либо участие в этом деле. Зная же, что великая княгиня Елисавета Феодоровна принимала очень близко к сердцу все дело о похищении иконы, я поехал ей доложить об этом случае. Великая княгиня полагала, что вполне возможно, что икона не была сожжена, а продана старообрядцам, как некоторые полагали, а потому придала значение показаниям Кораблёва, который именно и утверждал это. Через некоторое время великая княгиня направила ко мне игумению Казанского монастыря Варвару вместе с монахиней, очень хорошо знакомой с иконой, которая дала мне подробные сведения об иконе, размере ее, иконописи и т. д.». Так как игумения Варвара (Клесова) вела собственные розыски, польза от сотрудничества московских властей с Казанским монастырем для следствия очевидна.

Через некоторое время в Москву приехал иеромонах Илиодор (Труфанов), который вместе с Саратовским епископом Гермогеном стремился «восстановить» утраченную икону. В разговоре с В.Ф. Джунковским он «высказал мысль, что в сущности безразлично, будет ли икона подлинная или поддельная, что важно лишь восстановить святыню». В.Ф. Джунковский, «чтобы не допустить наглого обмана» (как ранее саратовский губернатор П.П. Стремоухов), лично доложил Государю обстоятельства дела и позицию иеромонаха Илиодора. Несомненно, московский губернатор рассказал о планах иеромонаха Илиодора и великой княгине Елисавете Феодоровне. Согласно архивным документам Департамента полиции, лживость заявлений Л. Кораблёва вскоре была выявлена, дело было закрыто.

Следствие 1915–1916 гг. началось вчитинской тюрьме, где арестант М. Блиновпризнался на исповеди тюремному священнику Алексею Златковскому, что Казанская икона Божией Матери находится в Курской губернии, и сказал, что готов ее вернуть. Так как данное им описание иконы совпадало с приметами подлинника, то он был переведен в курскую каторжную тюрьму. Забайкальский и Нерчинский епископ Иоанн (Смирнов) командировал священника Алексея Златковского в Курск и сообщил обо всем великой княгине Елисавете Феодоровне.

В декабре 1915 г. в Курске было открыто дело «по заявлению ссыльнокаторжного Блинова о том, что местом хранения иконы Казанской Божьей Матери является Курская губерния». В этом расследовании Елисавета Феодоровна приняла непосредственное участие, фактически оно проходило под ее неофициальным контролем. Прежде всего великая княгиня связалась с курским губернатором Н.Л. Оболенским, который обещал ей содействие в этом деле. Затем, как и в 1912 г., привлекла к расследованию Казанский Богородицкий монастырь. Прибывшая в Курск казначея обители монахиня Амвросия (Дрикель) подтвердила, что «данное им (М. Блиновым. – Авт.) описание иконы совпадает с приметами».

Далее Елисавета Феодоровна обратилась через управляющего конторой своего Двора А.А. Зурова к директору Департамента полиции С.П. Белецкому с просьбой командировать «сотрудника органа центрального учреждения» для отправки арестанта к месту нахождения иконы. В свою очередь курский губернатор князь Н.Л. Оболенский информировал С.П. Белецкого о ходе дела. Из его телеграммы от 7 декабря 1915 г.: «В Курск по ходатайству Епископа Забайкальского доставлен каторжник Блинов для указания местонахождения чудотворной иконы Казанской Божьей Матери. Епископ имеет убеждение в правдивости показания Блинова, который представил на духовном следствии будто бы веские доказательства. В этом деле принимает близкое участие Великая Княгиня Елисавета Феодоровна. Блинов требует разрешения посетить частный дом в Курске, при неудаче проехать Обоянский уезд в сопровождении его духовника».

С.П. Белецкий просил А.А. Зурова передать Елисавете Феодоровне, что им «будут приняты все зависящие меры к тому, чтобы новые обстоятельства означенного дела, если бы таковые открылись, были наитщательнейше обследованы… Выраженное Ее Императорским Высочеством желание о скорейшем выяснении основательности заявления содержащегося в Курской тюрьме арестанта побудило меня немедленно вызвать в Петроград из места служения подполковника Отдельного Корпуса Жандармов Прогнаевского, которому, как лицу детально осведомленному в деле Чайкина и потому менее другому рискующему стать жертвой злостной мистификации, я имею ввиду поручить руководство опросом вышеупомянутого арестанта. По получении от меня надлежащих инструкций подполковник Прогнаевский, с имеющими быть командированными в его распоряжение опытными сыскными агентами, безотлагательно выедет в гор. Курск, и все его донесения будут мною сообщаться Вашему Превосходительству для всепреданнейшего доклада Ее Императорскому Высочеству».

Однако такой общий ответ С.П. Белецкого не удовлетворил Елисавету Феодоровну. 8 декабря 1915 г. А.А. Зуров отправил в Департамент полиции телеграмму: «Великая Княгиня Елисавета Феодоровна просит сообщить о времени командировки в Курск. Ее Высочество просит возможно ускорить дело». Теперь ответ С.П. Белецкого содержал конкретные сведения: «Прошу всепреданнейшее доложить Ее Императорскому Высочеству Великой Княгине Елисавете Феодоровне, что командированные в Курск чины во главе с членом Совета Министра Князем Ширинским-Шихматовым и подполковником Прогнаевским выезжают сегодня вечером».

Таким образом, настойчивая просьба великой княгини о скорейшем привлечении к следствию столичных сыщиков была выполнена. Елисавета Феодоровна этим не ограничилась и сама приехала в Курск, куда вызвала также игумению Казанского Богородицкого женского монастыря Варвару (Клесову) вместе с монахиней, хорошо знавшей отличительные признаки иконы. 11 декабря 1915 г. курский губернатор князь Н.Л. Оболенский сообщил в Департамент полиции: «Великая Княгиня прибыла, князя Ширинского нет, времени своего приезда не сообщил. Великая Княгиня беспокоится. Прошу телеграфировать». Приехавший на следующий день князь А.А. Ширинский-Шихматов после знакомства с материалами дела сообщил С.П. Белецкому: «По выяснении и докладе дела Ее Высочеству с Ее соизволения выезжаю в Петроград для личного доклада Вам. Дело шантажное».

Елисавета Феодоровна покинула Курск через два дня. «Московские ведомости» писали: «13 декабря Ее Императорское Высочество Великая Княгиня Елисавета Феодоровна изволила возвратиться из гор. Курска, где осматривала местные госпитали для русских воинов и присутствовала на заседании Курского отделения Комитета Ея Императорского Высочества по оказанию благотворительной помощи семьям призванных на войну». О причастности Елисаветы Феодоровны к розыску, естественно, не говорилось.

Обратим внимание, что князь А.А. Ширинский-Шихматов сразу же высказал серьезные сомнения в правдивости показаний М. Блинова. По его мнению, они были явно противоречивы и во многом не соответствовали данным; только те показания, которые касались описания признаков иконы, были близки к истине.

При встрече с С.П. Белецким князь А.А. Ширинский-Шихматов сообщил как о результатах поездки, так и о своем докладе великой княгине Елисавете Феодоровне. По его словам, она, «видимо, удовлетворилась его докладом» и желала лично поблагодарить С.П. Белецкого «во время ближайшего своего приезда» в Петроград. Этот визит состоялся 14 декабря и был приурочен ко дню освящения Николо-Александровскогохрама, сооруженного Барградским комитетом. 17 декабря, в последний день пребывания в столице, Елисавета Феодоровна встретилась с С.П. Белецким. Несмотря на просьбу великой княгини «держать в секрете это дело», С.П. Белецкий известил о предстоящей встрече А.А. Вырубову, приближенную императрицы Александры Феодоровны. В ходе беседы он спросил ее, не говорила ли великая княгиня о розыске иконы с императрицей. А.А. Вырубова ответила, что «государыня ей об этом деле ничего не передавала». С этого времени С.П. Белецкий стал докладывать о результатах розыска А.А. Вырубовой.

В показаниях С.П. Белецкого, данных в Чрезвычайной следственной комиссии, достаточно подробно изложена его беседа с Елисаветой Феодоровной. Великая княгиня, поблагодарив его за предпринятые шаги, выразила недовольство действиями князя А.А. Ширинского-Шихматова. По ее мнению, тот сразу же проявил подозрительность к арестанту, тогда как допрашивавшие М. Блинова ранее, даже игумения Казанского монастыря Варвара, не усомнились в правдивости показаний, данных под присягой священнику Алексею Златковскому. В свою очередь С.П. Белецкий на основании имевшегося у него протокола последнего допроса указал на противоречия в показаниях М. Блинова. Тем не менее Елисавета Феодоровна просила его «успокоить ее совесть и довести дело до конца, чтобы у нее не осталось в душе сомнения в том, что, быть может, арестант и прав». Она просила привезти М. Блинова на то место, которое он укажет, а также либо заменить князя А.А. Ширинского-Шихматова, либо требовать от него большей объективности. Таким образом, по настоянию Елисаветы Феодоровны розыски продолжились.

Заметим, что С.П. Белецкий сразу же предупредил князя А.А. Ширинского-Шихматова и подполковника М.В. Прогнаевского, что надо «быть осторожными в отношении лиц, окружавших великую княгиню и следивших за каждым розыскным действием». Действительно, через священника Алексея Златковского, которому были разрешены свидания с арестантом, Елисавета Феодоровна владела информацией и потому могла влиять на ход следствия. Подтверждением этому служит донесение начальника курской тюрьмы Наброцкого князю А.А. Ширинскому-Шихматову от 17 декабря 1915 г. о телеграмме, «которую ссыльнокаторжный арестант Михаил Блинов просил священника Златковского отослать Ее Высочеству Великой Княгине Елисавете Феодоровне». Привел он и полный текст телеграммы отца Алексея: «Блинов заявляет, что по ходу дела необходимо отправить его в Сычевскую тюрьму немедленно под отдельным конвоем в штатской одежде в кандалах неизменно через Сычевское уездное полицейское управление. По прибытии в тюрьму необходимо расковать. Блинов остается непоколебимым в своем решении».

18 декабря С.П. Белецкий издал распоряжение: «Переговорить с начальником главного Тюремного управления Граном о переводе в другую тюрьму, согласно выраженной вчера Августейшей воле Ее Императорского Высочества Елисаветы Феодоровны, по телеграфу предложить Губернатору, чтобы сопровождали помянутого священника начальник сыскного отделения и его филеры, дабы не было побега, а преступника при проезде переодеть в штатское платье».

О том, что организация проезда была поручена князю А.А. Ширинскому-Шихматову, сразу же известили великую княгиню. В ответ она телеграфировала на имя князя (18 декабря 1915): «Бог в помощь, надеюсь, все устроено, в случае, проезжая Москву, у вас будет время между поездами, надеюсь, заедете. Предупредите, Елисавета».

В следственном деле сохранилась и копия письма Елисаветы Феодоровны, адресованного А.А. Ширинскому-Шихматову (1 января 1916). Процитируем его с незначительными пропусками:

«Очень тронута Вашим письмом. Да поможет Вам Царица Небесная. Мне кажется, Отец Алексей может быть Вам очень полезен. Он верит своему духовному сыну – ему показалось, что все будет так просто исполнить. Он больше всего боялся огласки и суетни, т. е. искания без них – могут через это преждевременно забить тревогу. Fairefuirlescomplices [«Спугнуть сообщников» – фр.].

Увы, я тайно узнала, что в Казани раскольники насторожились и во время пребывания в Курске следили за всем…

Не правда ли, батюшка будет всюду с ним, но уж если бежит Б<линов>, что же делать? Мне кажется, в Б<линове> две натуры, надеемся, что Божия Матерь тронула его сердце и что то, что он во всех подробностях открыл духовенству, есть правда.

Если Вы увидите отца Алексея, пожалуйста, скажите, что молимся и что архангел Михаил да оттолкнет все вражеские силы. Посылаю Вам иконочки Казанской Б<ожией> М<атери> и архангела Михаила – за Вас всех у Св. Ермогена молятся, да поможет Он Вам – да сопутствует Вам преп. Серафим, которого праздник 2-го числа. Душою молитвенно со всеми Вами».

Наконец, в первых числах января Блинов был доставлен в сычевскую тюрьму, где был снова посажен в камеру. Так как сыщики не приступили тотчас же к организации поездки в указанное арестантом место нахождения иконы, Елисавета Феодоровна поставила вопрос об отстранении от дела князя А.А. Ширинского-Шихматова, предложив передать следствие московскому градоначальнику генералу Е.К. Климовичу, которому она полностью доверяла.

М. Блинов был разоблачен 4 января. О ходе событий князь А.А. Ширинский-Шихматов подробно изложил начальству. Приведем выдержки из его доклада:

«…Убедясь, после недолгого раздумья, что надежды на продолжение обмана нет, что он вновь скован и помещен в тюрьму, Блинов решается, наконец, сознаться и передает начальнику Сычевской тюрьмы сначала один карандашный контур с Иконы, а затем объявляет, что имеется и второй, зашитый в сапоге…

Объясняя, как зародилась мысль о подделке и откуда получены им контуры, как равно кто были главными руководителями шантажа – Блинов частью впадает в противоречие – частью говорит неправду. Если верить Блинову, то 5 человек, находящихся на воле, уже сфабриковали копию с Иконы Казанской Божией Матери, затем обожгли ее, сделав изображение Иконы совсем неузнаваемым, и, сняв с нее карандашные снимки, передали два из них Блинову. Спрашивается: зачем требовалась передача этих абрисов Иконы Блинову при наличии, если верить его словам, уже изготовленной и обожженной Иконы – тем более что случайно обнаруженные абрисы у Блинова могли лишь навредить всему делу и навести власти на мысль о предполагаемой подделке.

Казалось, было бы гораздо проще, имея поддельную Икону, препроводить ее при помощи тех же лиц, находящихся на воле, в заранее условленное место, куда Блинову и надлежало бы привести духовные или светские власти.

Не в этих целях, конечно, так тщательно скрывал и хранил контуры Блинов. По моему глубокому убеждению, никакой поддельной Иконы еще не сфабриковано – эта подделка при помощи людей «на воле» еще предстояла Блинову, и на нее он и просил у меня 80 рублей…

Отметка Блинова гласит, что Икона имеет 7 на 5½ вершков, настоящий же размер Чудотворной Иконы Казанской Божией Матери равен 5 3/8 на 6½ вершков – разница для Иконы громадная... Сам Блинов удостоверяет, что Чудотворная Икона Казанской Божией Матери не существует и что все арестанты знают это – так как Икона сожжена Чайкиным… В Кутомарской тюрьме, повторяю, вместе с Блиновым сидели каторжники Афанасьев и Кораблёв. Так как у последнего аналогичное дело сорвалось, каторга решила для нового шантажа выдвинуть Блинова.

Мне остается добавить, что прибывший с Блиновым из Кутомарской тюрьмы священник тюремной церкви о. Златковский, упорно настаивающий вместе с Епископом Иоанном (еп. Забайкальским и Нерчинским. – Авт.), что Чудотворная Икона, несомненно, находится в месте, известном Блинову, и что последнему можно верить – воочию убедясь в глубоком шантаже Блинова, пережил тяжелое потрясение.

Священник Златковский шесть месяцев тому назад покинул с благословения Епископа свою паству и семью и посвятил себя всецело цели, в достижение которой он так непоколебимо верил.

Что касается Блинова, то, потеряв всякую надежду на продолжение обмана, он не нашел ничего лучшего, как послать угрозу своему тюремному священнику, совершенно неповинному в обличении Блинова и в течение 6-ти месяцев истратившему на него все свои сбережения. В конечном результате священник Златковский остался за несколько тысяч верст от своей семьи и с несколькими рублями в кармане, почему мне пришлось снабдить его своими средствами.

Вместе с тем, опасаясь угрозы Блинова и находя после этого дела невозможным свое возвращение на каторгу, в глазах которой, по его словам, он потерял теперь всякий авторитет, отец Златковский решил возбудить ходатайство о назначении его полковым священником в действующую армию.

Ввиду выраженного Ее Императорским Высочеством Великой Княгиней Елисаветой Феодоровной желания знать результат моей командировки я поручил священнику Златковскому вручить Ее Высочеству мой краткий отчет и просьбу не отказать в Высоком покровительстве о. Златковскому. Кроме того, состоящему при Ее Императорском Высочестве генералу М.П. Степанову мною послано письмо с подробным изложением окончания дела…»

Заметим, что князь А.А. Ширинский-Шихматов сначала предоставил отчет о разоблачении М. Блинова Елисавете Феодоровне, а уже затем доложил о результатах министру внутренних дел А.Н. Хвостову. Из показаний С.П. Белецкого известно, что князь А.А. Ширинский-Шихматов перед возвращением в Петроград заехал в Москву к великой княгине и предоставил ей протоколы осмотра и опроса, а также вещественные доказательства. Елисавета Феодоровна через него передала С.П. Белецкому «особую благодарность за охрану ее интересов в данном деле».

Вскоре на имя министра А.Н. Хвостова пришло письмо от московского градоначальника Е.К. Климовича (10 января 1916):

 «Ее Императорское Высочество Великая Княгиня Елисавета Феодоровна поручила мне просить Вас не давать хода Ее просьбе об устранении князя Ширинского-Шихматова от розысков пропавшей иконы Казанской Божьей Матери и о возложении этого дела на меня.

Исполняя это повеление Ее Императорского Высочества, считаю своим долгом доложить, что основанием к нему послужило сообщение о том, что в г. Сычевке у каторжника Блинова, обещавшего указать место хранения Чудотворной Иконы, нашли при обыске два переснимка с образа, сделанные карандашом в подробностях...

Допрошенный по поводу этой находки Блинов сознался, указав участников, что еще на каторге у него созрел план подделать икону и симулировать ее находку, но не указал лиц, от которых получил снимок с иконы.

При таком положении дела Ее Высочество сочла возможным освободить меня от поручения».

С.П. Белецкий, оценивая роль великой княгини в этом деле, пришел к выводу, что ее побудительным мотивом было желание «доставить Государю и всей верующей России молитвенную радость и утешение во время переживаемой тяжелой войны».

Прошло уже столетие, но до сих пор живет надежда, что всероссийская святыня вновь будет явлена. Только недавно, в 2003 г. рассматривалась версия о нахождении этой иконы у Папы Римского Иоанна Павла IIУсловием возвращения образа в Россию Ватикан ставил встречу Римского Папы и Патриарха Московского и всея Руси. Созванная специальная комиссия, состоявшая из двух делегаций – русской и ватиканской – признала эту икону списком XVIII в., в связи с чем был снят и вопрос о встрече в верхах. Переговоры на столь высоком уровне в свою очередь показали значимость явленного Казанского образа для современной России. Хочется верить, что чаяние великой княгини Елисаветы Феодоровны рано или поздно исполнится и Казанская икона Божией Матери будет обретена.